×
В ситуации выбора
Лия Адашевская

Интервью с Евгением Гранильщиковым

ДИ. Вы окончили Институт журналистики и литературного творчества, школу Родченко и музыкальную школу имени Прокофьева…

Евгений Гранильщиков. Формально музыкальную школу я не окончил, аттестат не получил. Был готов к финальным экзаменам, но в последний момент комиссия решила, что я не буду играть, потому что не сдал сольфеджио. Но для меня это не было принципиально. Мне нравилась музыка и было интересно заниматься классической композицией, но после школы не собирался поступать в консерваторию. Помню, на третьем курсе прочитал три тома дневников Прокофьева и понял, что такое жизнь композитора и гастролирующего пианиста. Эта жизнь не для меня. Впрочем, если бы я в свое время задумался, что такое жизнь художника...

Почти каждое утро до подъема, когда еще сознание не проснулось и какие-то социальные блоки не поставлены, вспоминаю, что нахожусь в каком-то странном провисшем положении — перспективы моей жизни не ясны. Потом я, конечно, собираюсь. Но вообще это довольно страшно — негарантированное существование художника, ощущение постоянной незащищенности. На это нужно иметь силы.

ДИ. Итак, вы занимались литературой и классической музыкой. Почему вдруг современное искусство, школа Родченко?

Евгений Гранильщиков. Захотелось какой-то радикальности по отношению к себе, своим вкусам в искусстве, музыке, литературе. Возникла потребность что-то сделать со своей жизнью.

На моем столе сейчас лежат несколько книг Джонатана Литтелла: о сирийской войне, о Чечне, о Фрэнсисе Бэконе. Вот так иногда соединяются пристрастия.

Но если вернуться снова к музыке, то Бетховен, «Motherfathers» и какая-нибудь Lana del Rey одинаково интересны. Меня интригует сочетание плохо сочетаемых вещей. Но широкий диапазон вкусов имеет свои минусы. Один из моих близких когда-то друзей постоянно обращал мое внимание на то, что я распадаюсь, пытаясь заниматься множеством разных вещей одновременно. Я окончил литературный, и настал момент выбора. К этому времени я уже довольно долго занимался фотографией. Но можно сказать, что я просто захотел продлить свою студенческую жизнь. Так возникла школа Родченко. На том этапе я совершенно не представлял, что такое современное искусство, просто решил поступить к Игорю Мухину.

В школе Родченко у меня случился перелом — все, что я думал о жизни, фотографии и искусстве, перевернулось вверх дном. Много заданий, трудности социализации и каждые три месяца просмотр. Первый год был своего рода проверкой на прочность. Появилось ощущение, что мне чего-то не хватает.

И в конце первого года обучения я понял, что хочу работать с видео. Впрочем, ничего неожиданного в этом не было.

Интерес к фильму у меня возник еще в первые годы учебы в литературном. На втором курсе я познакомился с Тамарой Григорьевной Дуларидзе, режиссером-документалистом, которая преподавала историю кино. Она буквально за два занятия сумела передать нам специфичное знание, объяснить, что Чаплин, Хамфри Богарт и Ренуар — отныне наша семья. И мы полюбили кино навсегда. На зачет она попросила каждого принести список фильмов, которые он смотрел в течение года. В моем списке было огромное количество фильмов, кажется, более тысячи. Я чувствовал необходимость отсмотреть все, что не видел до сих пор: классику, немецких экспрессионистов, итальянский неореализм и т.д. Мы с Тамарой Григорьевной близко сошлись: я со своей девушкой часто заходил к ней в гости, и она обязательно дарила моей спутнице книги. Причем на любых языках. Потом в две тысячи восьмом году произошла война между Россией и Грузией, и она вернулась в Тбилиси. Мы стали общаться реже. Сейчас она, наверное, и не знает, чем я занимаюсь; всегда опасался ее разочаровать. Ко второму курсу в Родченко я перестал делать задания Игоря Мухина и вместо фотографий начал снимать видео. Игорь, конечно, критиковал меня, но, видимо, было уже поздно.

ДИ. То есть видео вы осваивали сами?

Евгений Гранильщиков. Да. Я не перешел на отделение видео к Преображенскому. Это было осознанное решение, потому что хотелось заниматься этим так, как считал нужным.

ДИ. Мне очень нравится одна из ваших студенческих работ — видео «Письмо». При своей простоте и ясности и даже в какой-то степени буквальности, она многоуровневая. И допускает как бытовые трактовки, так и философские.

Евгений Гранильщиков. В основу этой работы положена история из биографии моего друга. В общем, было реальное письмо к девушке…

ДИ. И она так же его редактировала?

Евгений Гранильщиков. Нет, редактура — это уже моя художественная обработка. Здесь я понял, что мне интересна работа с различными режимами языка. Искренний язык чувств, которым написано это письмо, плох с точки зрения литературных норм, грамматики, стилистики. Мне было интересно, как соотносятся эти два языковых режима. Девушка, читая письмо, не испытывает ответных чувств, она находится на рациональном уровне — уровне культуры и поэтому фиксирует только стилистические и грамматические ошибки.

ДИ. Но это же можно интерпретировать и как то, что люди вообще постоянно редактируют друг друга. Нас редактирует жизнь, нас редактирует культура. В результате мы научаемся верной стилистике и грамматике, овладеваем формой. Но форма однажды может стать фикцией, может опустошиться. Формально выраженное чувство, которого нет.

Евгений Гранильщиков. Когда я показал эту работу в школе Родченко, в зале повисла тишина. Мне пришлось комментировать видео, прояснять сюжет. Удивительно, что даже вовлеченные в пространство современного искусства люди, не считали некие коды. Но было понятно, что тема любви в современном искусстве выглядит несколько маргинально.

Вот например, интересная история. На одном из просмотров Екатерина Деготь сказала студенту, который очень часто повторял слово «красиво», что это не аргумент и что вообще не следует это слово произносить. И тогда буквально в каждой фразе, уместно или неуместно, он стал вворачивать слово «красиво». Это и вправду было красиво с точки зрения его речи, и Екатерина это оценила. Все последующие дни я записывал фразы, которые нельзя было произносить в нашей школе, и позже сделал из этого видеоработу — интервью молодого художника.

ДИ. Некоторые считают, что современный художник — фигура экономическая, вписанная в рынок.

Евгений Гранильщиков. Я с этим не согласен. Обобщение вообще плохо соотносится с таким понятием, как художник, потому что художник — история всегда уникальная. Что касается меня, то в рынок я не встроен. Мои работы практически не продаются, редко когда финансируются и очень камерно делаются. И меня абсолютно устраивает эта институциональная невстроенность.

ДИ. Если ваши видео не продаются, то чем вы зарабатываете?

Евгений Гранильщиков. Мне просто периодически везет — получаю гранты, стипендии. Если бы возникла необходимость, нашел бы работу. У меня есть журналистский бэкграунд, могу писать тексты. Собственно, периодически их и пишу. Вчера закончил один такой текст… правда, решил, что он последний. Сил не остается. Очень много энергии уходит на слова. К тому же всегда хочется, чтобы текст стал чем-то б льшим. Текст — это поступок, но не действие. И работая над последней статьей, я злился, что не могу этим текстом вычеркнуть, например, ИГИЛ. Меня одолевали злость и беспомощность: в тексте я могу деконструировать ИГИЛ, но не способен отменить их или восстановить все, что они разрушили. В конце концов, вспомнив историю о поджоге Парфенона, вычистил из текста все, что касалось этой террористической организации. И следа от них не осталось. А потом жалко времени. Я могу сидеть, думая об одном-единственном слове, и не заметить, что прошло три часа. Это наводит на мысль, что я не умею работать с письмом так, чтобы правильно работать со временем. Серьезная проблема.

С фильмами по-другому, чувствую, сколько мне нужно времени. А вот чтобы синхронизировать время написания текста со временем жизни… Не знаю, сколько нужно писать, чтобы найти этот ритм.

ДИ. А формулирование мысли, ее вербализация помогает в работе с кино?

Евгений Гранильщиков. Нет. Мне важно переключаться на другой режим языка. Я не пишу сценариев. Могу записать ситуацию, сцену, жест, движения и положение актеров. Но это больше графика, чем литература. Важно, чтобы литература оставалась где-то в стороне.

ДИ. Однако в ваших видео выстраиваются очень интересные взаимоотношения литературы, музыки и изображения. То есть вербального, акустического и визуального.

Законы классического музыкального произведения, которым, как вы сами признаетесь, следуете, снимая видео, подразумевают свой сюжет, довольно линейный. Там есть некая предзаданность, имманентная логика. Но что такое современное произведение? Его семантика не линейная, но ризоморфная. Это конструкция, имеющая опорные точки, от каждой из которых может расходиться множество троп, и по какой пойдет зритель, его воля.

То есть сюжет сложит зритель. Так вот, если смотреть ваши фильмы и подходить с позиции визуального, сюжет рассыпается, он обратим. А звук, ну, может, не считая «Похорон Курбе», предлагает вполне линейное развитие сюжета. Таким образом, происходит наложение. Собственно, звук сохраняет сюжет и соответственно голос автора. Ну, наверное, наиболее наглядно это проявляется в звуковой инсталляции «Бегство», где видеоизображение вообще отсутствует.

Евгений Гранильщиков. Что касается «Похорон Курбе», очевидно, что это скорее музыкальный фильм. Действительно, я его строил, думая о музыке, о сонатной форме. Все его фрагменты соизмеримы друг с другом. Но также это работа с монтажными блоками, структурами и, если глубже, с историей кино. Этот фильм я делал с невероятным чувством свободы.

ДИ. У меня «Похороны Курбе» вызывают отдаленную ассоциацию с лентой фейсбука, с той странной реальностью, в которую я погружаюсь, когда просматриваю ее. Фото с тусовок перемежаются со снимками с протестных

акций, тут же «котики», политика, война, ссылки на аналитические материалы, ироничные посты и т.д. У меня бывает еще и так: кликаю на чью-то ссылку с музыкальной композицией, то есть включаю звуковое сопровождение, и продолжаю смотреть ленту, думая о чем-то своем. Ваш фильм передает это странное бытование внутри ризомы информационных потоков.

Евгений Гранильщиков. Я, кстати, не в плане этого фильма, о ленте фейсбука действительно думал. О ее темпоральности, структуре. Новостная лента — это поверхность. Мы листаем ее снизу вверх, скользя по поверхности, где каждый фрагмент подразумевает возможность остановки, паузы (но не тишины) и углубления. И «Курбе» строится похожим образом. Каждая сцена дает возможность пойти вразрез этой плоскости. В отличие от «Курбе» следующая работа «Unfinished film» имеет другую структуру. Изначально мне казалось, что я разрабатываю метод, найденный в «Курбе», но все получилось иначе. Здесь другая темпоральность, которая стремительно отдаляет нас от всякой ассоциации с новостной лентой, множество статичных планов, дающих возможность переживать не столько действие, сколько время. Здесь качественно другая поверхность, это поверхность повседневного, реэнактмент жизни. Вообще, я сложно отношусь к завершенности. Именно поэтому, каждый раз испытываю скепсис перед интервью. И по той же причине очень часто возвращаюсь к законченным фильмам и заново их монтирую. «Unfinished Film» оказался компромиссом, находкой. Но, может, я занимаюсь не тем, и мне не нужно снимать фильмы…

Больше всего меня интересуют ситуации, которые плохо определяются или артикулируются с точки зрения сюжета.

То есть «недоситуации». Сюжетный провал. Например, у меня с детства сильные мигрени. До подросткового возраста это случалось каждую неделю.

Огромная трата времени. Целый день ничего не делаю… сижу, стараюсь не двигаться, сосредоточен на пульсации в виске, стараюсь не слышать звуков. И если в кино самое главное — действие, движение, то в поисках я иду в обратную сторону — к статике. И в какой-то момент я подумал: что если попробовать снять фильм, состоящий из одних провальных неартикулированных недоситуаций?

Может быть, для «Unfinished» это и стало отправной точкой, не помню точно. Но отсутствие нарратива в нем совершенно оправданно. Визуальность фильма имеет свой генезис в истории кино. И монтаж здесь работает по- другому, не как у Кулешова. Там был чистый язык. Соединение двух картинок, очищенных от коннотаций — плачущая девушка и дорога. Но этот паровоз медленно и ясно отчалил. У меня же все картинки уже засорены всевозможными голосами. Засорены до бесконечности — жизнью, памятью, воображением, историей кино. Все стало немного сложнее. Самую малость. Так вот, в «Unfinished» нет истории, но есть кино. Миллион коннотаций. Но среди коннотаций, что важно, всегда есть доминирующая…

ДИ. По поводу ведущего голоса. Когда произведение предполагает множество прочтений и перекладывает ответственность за эти прочтения на зрителя, не есть ли это уход от ответственности? Когда позиция автора не заявлена прямо и однозначно. И авторская интерпретация — всего лишь один из вариантов в ряду зрительских интерпретаций.

Евгений Гранильщиков. Ну все-таки, с одной стороны, я действительно оставляю для зрителя некоторое пространство свободы. Не считаю, что вправе что-то кому-то навязывать. Но, с другой стороны, совсем недавно один кинокритик меня упрекал как раз в обратном, что в моих фильмах чувствуется авторский тоталитаризм и ему это не нравится. Понимаю, о чем он говорил. Кажется, что одной ногой я увяз в романтической традиции, а другой — в каком-то новом состоянии, которое уже даже не постмодернистское. Мне прежде всего интересен человек в конкретной современной ситуации. Причем его личная история, которая как бы не важна. И мне трудно представить более личную историю, чем «Курбе». Убежден, что автор как раз скорее прячется за сюжетом. «Курбе» — абсолютное обнажение моей жизни в течение трех месяцев. Я снимал все подряд: вот так жил, вот то видел, вот с теми людьми общался. Это было просто. И легкость и поэтичность фильма можно объяснить этой методологией. Там нет ничего прохладного. Все важное, теплое, связанное с личными отношениями.

ДИ. «Unfinished film» и «Похороны Курбе» совсем недавно участвовали в европейских фестивалях?

Евгений Гранильщиков. В Германии, на

фестивалях короткометражного кино. В Мюнхене демонстрировали «Похороны Курбе», в Оберхаузене — «Unfinished film». Я впервые видел эти фильмы на большом экране. И как оказалось, они все же созданы для кинотеатра. Я не предполагал этого, особенно для «Курбе».

ДИ. И как воспринимали? Насколько понятны посторонним людям ваши личные истории? Тем более иностранцам. Одно дело, когда вы что-то снимаете вместе со своими друзьями и потом вместе же просматриваете. Вам это интересно. Это напоминает историю с нашими концептуалистами, которые создали свой круг, и это была почти семейная ситуация. Квартирные выставки — из того же ряда.

Евгений Гранильщиков. По поводу концептуалистов. Да, это очень закрытая семья. И до сих пор так. Что касается моей «семьи». Я всегда относился к языку видео, как к интернациональному, принадлежащему и понятному всем.

Этот язык притягивает нас к друг другу с разных концов света. Да, фильмы я делал в закрытой ситуации… Для меня все определялось местным контекстом, моими личными отношениями с актерами, социально-политической ситуацией. И мне было интересно, как воспримут фильмы в других странах. И жюри восприняло их как документальные фильмы о современной России. Удивительно, потому что они, по существу, не документальны. А на пресс-конференциях я рассказывал о новейшей политической истории, о ситуации, в которой мы делали эти фильмы. Все все понимали.

ДИ. А нет в планах снимать большое кино?

Евгений Гранильщиков. Наверное, да, я иду к этому неосознанно, каждый раз ставя перед собой более сложные задачи. Продолжительность «Unfinished film» полчаса, можно сказать, половина полнометражного фильма. Когда мы его закончили, я понял, что способен на длинные забеги. Правда, изначально, «Unfinished» мне виделся как тотальная инсталляция, включающая видео, фотографии, объекты.

Что касается большого кино, то буквально только что я домонтировал тридцатипятиминутный фильм, который показал, двум-трем друзьям. Фильм называется «To follow her advice», и это тоже история семейная. Прошлой зимой мы снимали его с моей девушкой, когда жили в Таиланде. Когда я вернулся в Москву, доснять фильм мне помог мой оператор и друг Яша Веткин. Получилось, что фильм мы сделали втроем. Скорее всего его покажут на европейских кинофестивалях, сейчас идут переговоры.

Была забавная история: на одном открытии я рассказывал кому-то про «Unfinished», в частности, о том, что Яша участвует в нем как актер. И кто-то спросил: кто же тогда оператор? «А у нас кто не актер, тот оператор», — парировал Яша. Это была шутка, полностью совпадавшая с действительностью.

Сейчас у меня есть сценарий полнометражного фильма, который мы планировали снимать этим летом. Но за два дня до съемок Яша внезапно эмигрировал. И дело даже не в том, что я потерял оператора, он был моим близким другом, и у нас была команда. Сейчас я решил, что не буду делать фильм, а вернусь к работе с музейными пространствами. Давно хотелось попробовать то, что для меня нетипично — работать с объектами, скульптурой, с медиа, которыми я не владею. Ведь я не ожидал, что меня занесет в эту фестивальную историю. Получилось само собой. Если сейчас займусь большим фильмом, то меня точно не хватит на все остальное. Фильм — это тяжелая история. Я приглашаю делать фильм близких мне людей и ответственен за то, что у нас должно что-то получиться. В общем, в очередной раз я оказался перед выбором.

Беседу вела Лия Адашевская

7 сентября 2015
Поделиться: